О. A. Дедов (dedov) wrote,
О. A. Дедов
dedov

Нам много не надо



Когда закончилась война, тебе было 15 лет. Ты мог и хотел жить. Тебе повезло. Ты уцелел. Спасибо твоему батьке. В 38-м он по пьяни ляпнул, что товарищ Сталин не идет курсом товарища Ленина. И кто-то из собутыльников донес в органы. А там уже додумали и оформили. У них ведь разнарядка. Столько-то надо арестовать. Столько-то надо расстрелять. Пытать можно и нужно. Вот батьку твоего и арестовали ночью. А через месяц расстреляли, как врага народа. Просто так. Для статистики. Вывезли к канаве с трупами. Выстрел в голову. Упал. Словно мешок картошки. Умер батька не сразу. Уцелевшая часть его мозга еще заставляла жить. Жить. Жить. Жадно, автоматически вдыхать легкими воздух. В мешок картошки убийцы не стали стрелять. Экономили патроны для других мешков. Умер он только когда земля забила трахею и рот, который мешок открывал словно рыба. Так ты и не узнал, где его могила. А кто донос написал? Есть много кандидатов. Одному собутыльнику нравилась матушка твоя. Завидовал. Другого гражданина бесило, что батька твой сапоги слишком чисто чистил. Блестели. Были и другие кандидаты. Много кандидатов. Страшно много. Правды ты не узнал. И так ты стал сыном врага народа. Сестренка твоя стала дочерью врага народа. А мать твоя стала женой врага народа. Вы стали врагами народа. Людей, у которых просто так были убиты родственники, коммунисты считали неблагонадежными. Логично. Поэтому с началом войны тебя с сестрой и мамой отправили в ссылку. В Сибирь. Проехали вы всю страну. Из пункта в пункт. Никто не хотел вам, врагам народа, дать приют. Никто не хотел иметь с вами дело. Как с прокажёнными. Всюду вам говорили: «Уезжайте». Особенно не любили вас партийные органы. Вот вы и ехали. Снова и снова. Узнавая ваш статус, люди узнавали в вас легкую жертву. За вас никто не заступится. Никто. Гнобили вас по возможности. Даже сопливые дети, наслушавшись родителей, кидали в вас камни. В таких можно кидать. В таких нужно кидать. Один как-то угодил в голову сестрёнке. Крови было много. Выжила. Одни расстреливали. Другие кидали камни. Третьи истекали кровью. Было страшно. Горько. Больно. Трудно. Хотелось плакать. Хотелось кушать. Хотелось спать. Хотелось просыпаться. Хотелось жить. Хотелось выживать. Когда закончилась война, вы кое-как смогли вернуться обратно. Но дом ваш был занят. Не узнали вы дом. Дома больше не было. Надо было ехать дальше. Снова ехать. А в 53-ем умер Сталин. Палачи и душегубы устроили оттепель. Не сразу. Сибирь была хорошей школой. Выживать было легко. Ты думал, что война что-то исправила и поменяла. У тебя была надежда. В 28 лет ты перестал быть врагом народа. Формально. Согласно закону. Но для простых людей ты долго еще им оставался. Нравилась им эта категория граждан. Оправдывала желание гнобить. Тебе было 33, когда ты увидел, как демонтируют огромный памятник товарищу Сталину. Тебе казалось, что оставалось всего пару шагов. Но Хрущев, руки которого были в крови, не открыл архивов. А потом ударили заморозки. Тебе было страшно. Некоторые сталинисты призывали вернуться к массовым репрессиям. Ты был начеку. Надо было как-то жить дальше. Надо было выживать. Ты, наконец, женился. Потом умерла мама. Быстро и неожиданно. Она была крепкая, сильная, выносливая. Плакала редко. До конца своих дней она жадно читала газеты. Объявления. С надеждой прочитать что-то о батьке. Умерла. А твое здоровье сильно подорвала ссылка. В 40 лет ты прочитал в газете критику Сталина. Там говорилось, что перед смертью он не был последовательным ленинцем. Ты не заметил, как тебе стукнуло 50 лет. Жернова жизни вращаются тихо, медленно, неуловимо, методично, невозмутимо. Жернова жизни, смакуя по привычке, перемалывают все: детство, здоровье, дом, друзей, врагов, смех, плачь, любовь, ненависть, боль, сны, мечты, надежды, обещания, ожидания, победы, поражения, память. Память. Десять сложных лет пролетели за секунду. В заботе о своих девчонках. О жене. О дочке. О сестре. Надо было взглянуть на прожитую жизнь. Сделать зарубки. Сделать предварительные выводы. Ты боялся смотреть в прошлое. Жаркое лето. Небо. Облака. Речка. Сено. Коровы. Родник. А потом черная яма. Страшная, гнилая яма. На дне которой, наверно, лежал твой батька. Ты ежился в кресле, когда видел вождя народов на большом экране. Ты ждал смерти Брежнева. Когда-то это должно было закончиться. Старые они. Ведь ты сам был старик. Похож на старика. Лицо грубое. Обветрившееся. В глубоких рытвинах. Рано поседел. Еще ты чаще стал выпивать. Это зря. Бывало, выпивал ты крепко. Не выдерживал. Пытался бежать. Как-то тебя пьяного избили подростки и отобрали шапку. Хорошая была шапка. Меховая. Качественная. Дорогая. Копил на нее. Умер Брежнев. Ты в этот день лежал в больнице. Врач грубо сказал тебе, что твое тело выработало свой ресурс, что ты не заботился о себе. Не заботился? В ответ ты промолчал. Как всегда. Ты говорил мало. Больше слушал. Да уж, не заботился о себе. Ты жил, как мог. Ты жил очень бедно. Ты мало спал. Ты рано вставал. Ты много работал. Ты много болел. Ты много жил. Слишком много. Незаслуженно много. Ты шел по чавкающей колее жизни. Шел, как мог. Падал, вставал и снова шел. Ты был еще счастливчиком. Разве нет? Ты знал других, кто нес на горбу ношу тяжелее твой. Они шли с тобою рядом. Падали, вставали, шли дальше. Ты видел, как они вставали. И поэтому ты не мог не встать. Нет. Ерунда. Бывало и хуже. Выписался. Дел много. Когда ты вышел из больницы, тебе показалось, что страна стала чуточку другой. Наконец-то. Или показалось? Потом Андропов устроил новые заморозки. Неужели начинается снова? Сколько еще? Умер Андропов. Неожиданно. Ублюдок Черненко восстановил в партии другого ублюдка. Молотова. Заморозки крепчали. И тут умер и Черненко. Молодец какой. Обморозился. Когда умер Черненко, ты почему-то вспомнил слова врача. Или твое изможденное, хронически больное, сутулое тело доходяги сообщало что-то нехорошее? Неужели не доживу? Доживу. Не просто перекантуюсь со дня рождения до дня смерти, а именно доживу. Доживу за отца. Доживу за мать. Доживу за всех, кто не дожил. Доживу за всех мешков. Во всех ямах. Обязан. Шел шестой год коммунизма. День труда. Праздник весны. В опустевшей палате светло и тепло. На обшарпанной зеленой стене затаился испуганный зайчик. Из радиоприемника в коридоре слышна трансляция с парада на Красной. Стоит страна большевиков. Великая страна. Со всех пяти материков звезда ее видна. Дороги к счастью с ней одной открыты до конца. И к ней, к стране мой родной, устремлены сердца. Ее не сжечь, не задушить, не смять, не растоптать. Она живет. И будет жить. И будет побеждать. Последних слов ты не расслышал. Когда ты умирал, ты не смог сказать ничего вслух, но пытался. В последние секунды жизни ты почему-то испугался умереть тихо. Тише радиоприемника, трубившего о международной солидарности трудящихся. Ты только успел подумать про себя: «Вот и все».

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments